Category: архитектура

каторжник

Месяц

Все китайские забегаловки в Чехии принадлежат вьетнамцам, поэтому, когда туда приходят поесть китайцы, они обращаются к официантам на чешском. Я не устаю этому радоваться каждый день, когда вижу их разговоры за обедом.

Я приехал в Чехию ровно месяц назад и теперь, можно сказать, обжился окончательно. То есть завел, натурально, себе карточку местного банка и удостоверение местного жителя (тоже карточку). В полицию за ВНЖ пришлось ехать к восьми утра по дождю, потому что расположено наше отделение в Кутной горе. Надо сказать, тут вообще очень высокая связность, поэтому по утрам можно видеть, как толпы подростков из Нимбурка едут в школу в, например, Колин, а из наших Подебрад многие гоняют на работу в Прагу: от моей двери до Вацлавской площади идти и ехать чуть больше часа. В общем, поэтому в полицию по делам иностранцев приходится ездить в Кутну гору.

В Колине купил себе офигенные штаны за сто рублей и нашел магазин несуществующих книг. У Макса Фрая, знаете, описана такая библиотека, в которой лежат книги, которые кто-нибудь хотел написать, но не написал. И вот в метафизической библиотеке они стоят. В Чехии такие книги продаются в специальных магазинах уцененных книг. Там целые полки авторов, о которых никто никогда не слышал, и купить эти книги можно едва ли не на вес. При этом они модные, новые, в суперобложках. Просто никому не нужны. Из известных мне авторов там был только Лимонов, но "Это я, Эдичка" я читал и по-русски.

Немного телефонофоточек, который мне лень было выкладывать в инстаграм.
Collapse )

Не знаю, что бы еще такое писать вам о Чехии и о себе. Я, помимо своей учебы, записался еще в интернетах на пару курсов по общей социологии и нуждаюсь в учебниках по новейшей истории Европы и каким-нибудь основам психологии и педагогики. Составил себе список литературы, и он какой-то чудовищный. Читаю сейчас про Фихте, а зачем, почему — бог ведает.

Алексиевич дали Нобелевку, ура!

Привет.
каторжник

не придумал названья

Память уходит как волны, заполняя только самые глубокие ямы в песке, да и те размываются постепенно, а после уже ничего не остается.
Я подумал об этом, когда рассматривал сегодня фотки Наташи К. на фейсбуке и понял, что не виделся с ней лет семь и помню теперь уже только парочку несвежих сплетен. Но там, за маревом интернета, есть же человек! Какое-то содержание, наполнение его, движение и биение.

Это не только про Наташу (привет, Наташа), это про все. Истории про С., которыми я порою в этом журнале срываю коросту со своих омертвевших органов, отвечающих за преданность, имеют то же свойство, поскольку структура моего сознания, умиротворенная в этой любви, обладает вроде бы формой замка, но тысяча прибоев превратила замок то ли в волшебную гору, то ли в мертвого дельфина, вынесенного на берег ураганом, то ли в черт знает что, и вечность, существование которой я признавал в юности, уходит в движение и перестает быть.

Не знаю, нужно ли плакать об этом. Думаю, нет, хотя можно поговорить. Я говорю о времени как о пространстве, поскольку не двигаюсь с места, и все мои метафоры для этих случаев одинаковы: С. и песок для меня равно эфемерны, поскольку от каждого из них меня отделяет одно и то же расстояние (в годах и километрах), могу ли я говорить о С. как о песке, который теряет форму, или о песке как о С., которая по-прежнему формы не потеряла? С давно уже стала метафорой языка, времени и смерти, точкой пересечения этих трех, в С время умирает, язык умирает, смерть обретает звучность и меру. Это не ноль, эта система координат существует помимо математики и не подчинена никаким законам, кроме законов повествования.

Все это тихое бешенство, из-за которого хочется выломать себе руки и писать кровью на штукатурке, как в семнадцать, или бежать по коридорам замка, которым нет конца (тут я даже хотел было написать о землемере и земле, но что уж), знаешь, как во сне, но не в настоящем, а в том, о котором читал в книжке, настоящие сны не бывают такими, в настоящих снах ничего не подвластно прибою и волны, однажды разбившись о раскаленные камни, никуда не уходят, а я прыгаю в окно и падаю вниз с девятого этажа, притормаживаю у самой земли и схожу аккуратно на землю, ту самую, которой никакой землемер не навредит, а после, пробудившись утром от беспокойного сна, обнаруживаю, что превратился в толстого человека средних лет, и память размывает мой замок, и от него остается сначала песок, а после ничего не остается, только смутное беспокойство, какое бывает, если выронишь из кармана несколько тысяч рублей, но еще не знаешь об этом, только предчувствие какое-то неприятное.

Я, надо сказать, почти совершенно счастлив в этом апреле, что такое — и сам не пойму.

Привет.