Сегодня без тебя особенно тяжело, но не будем об этом.

ЭВ, ангел мой, сквозь мутную пелену моей памяти проступают все эти чувственные вещи, как пол и стены из темноты ночных коридоров: она кажется непроглядной, и под ногами нет опоры, а по сторонам никаких границ, но вот глаз привыкает к нехватке света, и уже виднеются серванты, кресла и платяные шкафы. Моя жизнь в некотором смысле и есть такая нехватка света. Все эти волшебные школы с постеров в журналах, волшебные стринги с фотокарточек папарацци, магический лосанжелес или где ты там, йоркширдерри, огайо, париж, милан и его неделя моды, места, где я никогда не был, которые я представляю лишь по фону с твоих фоточек в инстаграме, штуковины, которые ты носишь, неумелые спецэффекты — при выключенной лампочке (довольно неясная метафора) они сливаются в серое, и глаз памяти не отличит, как нам было хорошо вместе от как нам не было хорошо, ангел мой, ЭВ.

Я иду по этой темноте наощупь, расшибая пальцы об острые углы, но потом глаз привыкает к нехватке света, и пространство, которое казалось утерянным, вдруг выясняется, никуда не девалось, так и было всегда со мной, ты, ЭВ, и все твои миллионы вещей, которые ты тут у меня оставила не спросясь, они все тут, в полумраке вокруг, и боль, которую они причиняют, идет от того, что я не умею их обходить — или обходиться без них.

Мое никто никогда, которое означает, как минимум, "каждый второй хоть раз в жизни" или даже "многие и гораздо сильнее", всплывает то и дело из какой-то глубины, как левиафан поднимается из моря, огромный и незаметный, тихий, и сначала кажется, что его нет, а потом — что он и есть море лично, такой он черный и большой (иногда мне снится, что ты умираешь, и мое последнее "нетгосподинет" такое же черное и большое). Этот левиафан иногда заменяет мне весь мир, иногда весь мир заменяет мне его. Если бы я был пророк иона, я бы выжил в чреве этой огромной любви и написал об этом книгу, а так я только и могу себе позволить, что поныть немного: ЭВ, ЭВ, ангел, ангел.

Не думаю, что это зазорно (тебе идет новая стрижка), не думаю, что ангелы неприспособлены, не думаю, что все не будет хорошо, просто смотрю с удивлением и не без надежды, как темнота вокруг становится вещами и целым миром, я по-прежнему нищий, одинокий и довольно смешной, в тебе, как и всегда, чистота самого белого света, я в основном пребываю в мире фантазий и памяти, ты — в мире беспримесных идей, какие бы ослепили блеском платона и аристотеля разом, и даже если я тебя выдумал, то и ты, может быть, совсем немного выдумала меня. ЭВ, ангел мой, люди почти не меняются, ангелы тоже, обыкновенная, в общем, история.

Привет.

Когда я вырасту, я стану тем чуваком, который стоит с бензопилой среди мертвых тел, крови, вывернутых кишок и смеется. Раньше я хотел стать уважаемым членом общества, чтобы меня любили девчонки (то есть будущее я себе всегда представлял социально ориентированным, типа там космонавт, инженер, травести в трансвестит-шоу на худой конец), но со мной тут поговорили голоса и ангелы, поэтому, когда я вырасту, я стану маньяком.

Передо мной долгий путь, я плохо начинал, не отрывал мухам крылышки, не жег муравейники лупой (ладно, один раз, и мне было неловко), любил маму и папу и часами мог играть внутри своей головы. Короче, рос милым ребенком без каких-либо наклонностей. Поэтому теперь, когда я гляжу на юную деваху, я думаю: какая нежная. Но потом вспоминаю о новом своем предназначении и добавляю: была бы она, если бы я мог сорвать с нее одежду и срезать с ее бедер тонкие полоски мяса, как с окорока.

Надо сказать, кстати, а может быть, собственно, и не надо? Разговоры пока ни к чему хорошему не привели. Бафомет и Дурга принимают только кровь и не любят балаболию. Не знаю, надо ли мне приносить жертвы темным богам, если я хочу это самое с бензопилой и смеяться посреди почек и селезенок? Я видел в фильмах, там танцуют голыми и читают длинные занудные мантры. Мне бы не хотелось этого. Я немного боюсь вида крови, меня может стошнить прямо на алтарь. К тому же членские взносы в организации розенкрейцеров и баварских иллюминатов могут быть непосильными.

Че-то я в последнее время фигню какую-то пишу.

Хорошо, поговорим, брат, о витгенштейне.

Язык как форма тепла, батарея, которая нам прощает все, увы, конечен. Бесконечна та форма языка, которая ничего не прощает, то есть воплощается в каждой вещи, как мы ее знаем. То есть силлогизм принимает форму тапочка, обволакивает и успокаивает, но это не то, не то. Вещь в ее виде нетто (тут я бы хотел обратить внимание уважаемого читателя на скрытую рифму этого предложения и предыдущего) очаровывает своей недосказанностью. Кило картофеля становится приятно и принято, когда оно (он?) взвешено. Взвешен, то есть, и признан слишком легким.

Есть ли в тебе сила сказать: я кило картофеля. Я вечный мене текел упсарин. Я не имею слов, потому что не знаю шумерского языка. Я не имею слов, чтобы сказать обо всем этом. Возможно, шутку про вавилонскую башню придумали не просто так, это была аллюзия на некоторый (бесконечно мертвый) язык, в котором познание равно вещи. Возможно, за это Энки гонял детей и создавал псевдочеловека Энкиду, ставшего от безысходности богом. Чтобы мы могли точно подтвердить: эта вещь есть то, что я именую. Из таких штуковин строится башня до неба. Башня до неба составляет известный путь к вседозволенности. Вседозволенность определяет сознание, сознание определяет бессмертие. Тот, кто способен создать камень, который не может создать, бессмертен.

Тот же, кто даже и камешка не может сделать, вечен, по крайней мере, в той форме высказывания, которая касается жизни. Вечен в своей тоскливой неполноте. Вечен в том граде небесном, в котором богу, если бы он был, понадобился бы город на небесах. И так далее. То, чему я смею давать имена, и в этом мой грех, не описывается именем вполне, а только намекает на имя, которое могло бы быть дано. Взвешено и отринуто. Я тоскую в своей заброшенности, подбираю буквы к слову, которого не знаю, хотя, впрочем, мог бы и знать.

Привет.

Посмотрел на предварительные составы команд. Похоже, пиздец всему живому.

Пушки — одна надежда на то, что у них в воротах ананас, который давно не тренировался. А так команда подтянулась, избавилась от балласта, увы, слабых мест нет. Явный претендент на первое место.

Фениксы — с Марком и Мишей Вьюевым ребята должны показать сверхэффективную игру, даже слабоватые загоны им не помеха. Явный претендент на первое место.

Катапульты — слегка обновились, вместо могучего Нуси взяли изящного Димыча плюс заменили маленькую Валку опытным Бернардом. Анжей опять забьет больше всех мячей. Явный претендент на первое место.

Гоблины — относительно неплохие охотники искупаются отличными загонами, ловцами и вратарем. Явный претендент на первое место.

Соколы — вывозят оптимальный состав, впервые за долгое время, похоже, хотят всем показать олдскул и мощь. Явный претендент на первое место.

Лужа — с возвращением Клэр, Алана и Джеролл имеют все шансы после многих лет вернуть себе чемпионство. Явный претендент на первое место.

Коршуны — ребята больше всех тренировались в межсезонье, Рибок и Сталкер перешли на качественно новый уровень. Могут подвести загоны, но тут я скорее удивлюсь, если они вдруг всем прососут, короче, явный претендент на первое место.

И за кого болеть, когда меня в первом же матче удалят за пять фолов? Не понимаю.

Л.В.

( Читать дальше... )

Со временем вещи становятся космическими. Особенно сны и женщины, но и все остальное — вполне. Я имею в виду, заключенные в бинарных оппозициях пространства и времени, нормы и безумия, тайны и обыденности, они вдруг выпадают в холодную пустоту, как корабль падает из атмосферы в пространство вне тяготений.

Мир хорош прежде всего тем, что невозможно вместить и помыслить, не вообще не возможно, но оно не влезает в набитый мешок сознания, не упихивается, так солнечный свет весь не пролезет в глаз. Одиночество заставляет давать частям сущего имена, смешные по большей части, отчаявшись, язычники говорят с богами, разбивая молотками тайны единство молнии, ветра и огня (трансцендентное, кажется, единство) на обряды и ритуалы, я как-то пишу об этом печально, хотя это, в общем, самая обыкновенная вещь. То, о чем я могу подумать, всегда меньше того, о чем мне стоило бы подумать.

И тут, то есть, неожиданно, словно нашел пятихатку под половицей, вещи становятся собой в истинном значении, не контекстом моего быта, а фабулой бытия. Мне сложно говорить об этом, потому что я не очень-то знаю всякие слова, и мысль, довольно простая, не обретает нужную форму, но это вот примерно как: в солнечной системе есть следующие элементы: кометы, астероиды, планеты, мкс, я, ты.

Среди взаимодействий различают сильные, слабые, гравитацию, мою любовь к тебе, любовь пространства к нам всем, надежду.

Мы как бы огромные, как боги, но богов нет, поэтому мы просто огромные, как мы сами.

Привет.

От того, что ботоксный старец победил, мне никак. Ни плохо, ни же хорошо. Никак. Значит, следующие шесть лет мы будем стариться вместе с ним. Будем целовать в пуп детей и ласкать тигров. Это, слава богу, не таньанмэнь, всего-то пушкинская.

От того, что он победил честно (если он победил честно), мне тоже никак. Оке, большинство людей с похожим на мой паспортом хотят этого парня. То, что я за демократию, подразумевает, что я подчиняюсь мнению большинства. Оно правее и разумнее меня настолько, насколько я могу это допустить.

От того, что я не пошел сегодня на митинг, мне никак. Мне не было, что сказать, я не знал, что сказать. Поэтому не пошел. Надо подумать.

Мое положение и мое мнение изменятся, когда что-то изменится в государстве. Возможно, вчера мы сделали первый шаг к революции. Возможно, сохранили великую и тд страну. Возможно, через шесть лет мы будем народом могучей державы. Возможно, через шесть лет очередные потупчики будут говорить нам о том, что мы народ могучей державы.

Мои друзья показали мне, что начинать надо с себя. Так что, я надеюсь, через шесть лет у меня будет шанс сказать, что я народ великой державы, которой по недоразумению правят жулики и воры. К тому времени, слава богу, тимченко и роттенберги выйдут на первые строчки рейтинга миллионеров форбс. Кого-нибудь посадят. Где-нибудь построят десяток резиденций. Или наоборот — наша страна войдет в тройку по экспорту, например, электроники. Не знаю. Вместо "госдепа" слабый президент сша будет говорить про фальсификации на выборах, инспирированные мидом россии.

Я надеюсь, что через шесть лет мне будет не стыдно говорить о том, кто я такой, а не о том, кто они такие. Чтобы я не думал, что мне ходить на митинги легко, потому что ниче делать не надо, а им еще легче, потому что ниче делать не надо да еще и платят. Чтобы я не думал о некоторых людях, как о быдле. Чтобы жуликов и воров посадили, ах, ну да, это невыполнимое требование.

Короче, я надеюсь, что через шесть лет будет как-то. Это, увы, зависит от меня, а я не хочу такой ответственности. Но пока-то как-то никак.

Хотел тут что-то написать в жежешечку, но обнаружил, что, в общем, уже написал.
То есть, сегодня свежих мыслей не было.

Меня мучит, что люди больше, чем я о них думаю, в каком-то даже физическом смысле, не влезают в мои о них представления, и потому я не могу помыслить человека. Фотография могла бы стать мне другом, думаю. Возможно, короткий видеоролик, ну такой, где девочка, скажем, идет по коридору и все. А целый живой человек из плоти и души, что с ним делать? Куда его такого засунуть?

Любовь как отсутствие нелюбви в том смысле, в каком кислород является средством от удушения, то есть как ощущение правоты, как актор непротивления, — новое для меня, живущего по большей части с призраками, чувство. То, что ей все движется, что подтверждают осведомленные в этих делах источники, и море, и тд, загадочно. Почему ей наоборот не приводится все в стазис? Это как-то разумнее. Господь эманировал вселенский ум и прилег. Вселенский ум эманировал мировую душу и успокоился. Мировая душа решительно ничего не стала предпринимать, поскольку включила в себя все сущее. Мб закурила, но это не обязательно. Скорее, подумала о том, чтобы закурить, но никуда не пошла. Примерно вот таким образом я себе это представляю. Потом все, конечно, повскакивают, забегают по делам, но пока бескрайнее царство любви. Неги того печального образа, когда можно попялиться немного, но еще не лапать никого за жопу, а только тихонечко попредвкушать.

Я отношу это к свойствам зимы, которая, как оказалось, прошла мимо меня, поскольку, по моим ощущениям, надо начинать готовиться к рождеству, а некоторые уже готовятся к Пасхе. Вон даже масленичные гуляния в хссе устроили какие-то девахи. Молодцы, дышат полной грудью. Я же только сегодня заготовил свой первый за зиму снежок.

Этим постом я хотел бы передать некое не имеющееся лично у меня, но наличествующее, несомненно, где-то в мире чувство спокойствия и радости, сам же бы хотел уснуть лет на триста тысяч и проснуться, по Оригену, к тому самому времени, когда будут амнистировать самых законченых лохов. Ну там эй, ты кто, проходи, страдания завершились, мы больше не одиноки, такие какие-то общие слова.

После смерти апостола Павла и поговорить-то толком не с кем.

Разве что вот со мной немножко. Поговори со мной.

Привет.

Амарнатх

i.
для чего я пишу - я не могу понять:
это просто речь, не положить на полку.
(что еще к земле привязывает меня,
что останется, если я умолкну.)

под колено стрекалом тычется острый шпиль.
на чеканных яблонях - россыпи красных ягод.
кумачовая площадь укрылась снежком и спит,
носовой платок закадычного друга яго, -

так лежи подо мной, как поганая простыня,
как предательница-жена, что от слез устанет;
не проси пощады и жалости у меня:
я начинаю танец.

ii.
расступись, декабрьский город-сад,
разгони своих муравьев,
у меня есть тело, чтоб им плясать,
и мой танец тебя убьет

приготовься вынести свой позор,
приготовься дохнуть не сметь:
боевые трахеи сигналят сбор,
и живот означает смерть

возвышаются горы моих колен,
залегают ущелья вен,
и идут на приступ тельцы кровей
к основаньям сердечных стен

а когда они выйдут на божий свет,
к водопою, на устья рук,
то затопчут тебя, и сведут на нет,
и замкнется круг.

iii.
если в такой момент глянуть с других планет
то заметишь зеркало перспективы
что казалось огромным - тело - того уже больше нет,
дух же, что казался несокрушимым, -
разлетелся по космосу во все стороны, словно хвосты комет,
оставаясь при том настоящим
и, в общем-то, не паршивым.

а мир, что казался мал, внезапно громадным стал
и вместил ущелья, холмы и реки.
ничего не теряется, видишь - рисунок скал
повторяет скулы твои, и ветви над ним как веки.

(только так в мире отражаются человеки,
что бы ты себе ни предполагал.)

iv.
будь же неприхотливым:
мало осталось сил.
не уходи спесиво,
не говори спасибо, -
кто здесь самый красивый,
вот что меня спроси.

самый красивый - шива.
шива самый красивый.

Меня беспокоит, что у меня на всех фотках глупое лицо. Беспокоит ли вас, что у вас на всех фотках глупое лицо? Думаете ли вы, например "слава богу, что я голая, и никто не будет смотреть на мое глупое лицо и прыщавые плечи"?

Как у вас вообще дела? Я с таким увлечением не слежу за битвой в политкаментах, что даже и не знаю теперь, что в жежешечку-то писать.

Как у вас дела? Хорошо? ДА ИЛИ НЕТ??!!

Я теперь все вопросы стараюсь так заканчивать по-навальновски.

У меня настолько нет денег, что я готов продать эту страну госдепу даже и за чечевичную похлебку, кстати.

Сегодня милые друзья целый день постили мои стихи в свои жежешечки, и это было очень приятно, потому что мой незаурядный талант как раз того уровня, что я удивляюсь, когда читают, и почти не удивляюсь, когда не читают.
Я тоже поддержу это начинание и опубликую свой любимый стишок поэта В

( Читать дальше... )

Тут мой друг Леша начал донимать меня вопросом, за что же конкретно я митинговал, и когда я писал в ответ "ну, за честные выборы", он срезал меня замечаниями в духе "это все бла-бла, понятно, а за что конкретно лично ты митинговал?"
В общем, я решил написать большой и пространный текст, в котором, впрочем, так и нет ответа на вопрос.

Что нужно знать об истории? История учит нас куче разных вещей типа там не убивать евреев или всегда держать в крепости несколько гусей чисто на всякий случай, но основной ее посыл такой: цивилизация развивалась, люди делали много умного и глупого, ошибались и не ошибались, в результате этого всего получилось наше время. Понятно, что историю эту писали победители, но это значит, что всегда побеждали хорошие, поскольку то, что есть, мне нравится. Это самый приятный на свете мир. По крайней мере из тех, среди которых можно выбирать.

Говорить о политике тяжело, потому что никогда нельзя быть уверенным в том, что через десять лет твоя политика не приведет к массовым казням и ордам варваров на московской брусчатке. Но это вообще путь разумного человека: постоянно сомневаться в себе. Верно ли я поступаю? Нужно ли мне это делать? Моя позиция рациональна или только кажется такой из-за того, что я на нервах? Существую ли я, в конце концов, и насколько могу быть уверенным в реальности того, что вокруг? Приходится помечать мир вокруг специальными яркими маркерами как в букваре: бог есть, россия наша родина, смерть неизбежна. Другими.

Мой маркер такой: между живым и мертвым следует выбирать живое. Между более живым и менее живым — более живое. Между живым и вечным — вечное. Когда мне приходится выбирать между поклонной, болотной и сидеть дома, я не совершаю выбор всей своей жизни, который надолго определит вектор моего развития. Я всего лишь беру более живое из имеющегося и говорю: наверное, я с ними. Неприятно, что там есть подозрительный немцов, похотливый шендерович и там все остальные, что у навального тачка тонированная и тд. Но если бы это были не политики, а просто люди, то никто бы не говорил: смотрите, у него тачка тонированная. Это как-то глупо. Вот если бы он ел младенцев и насиловал девственниц, тогда бы да, можно было бы в списочек включить: он насилует детей, ест девственниц, да еще и тачила у него с черными стеклами.

Потому что с другой стороны постоянно несется какая-то совсем уже чушь про оранжевую угрозу и аморфную массу тупоголовых хипстеров, которые лучше бы не лодку раскачивали, а дела делали. Но это же не аморфная масса, а я, Вова, и вот еще Коля, Рома и Юля, и тысячи других. Мне никто не платил денег, вроде бы. Мы просто пришли сказать, что нам не все нравится. Многое нравится. Но не все. Сказали и дальше пошли. Вы послушали, согласились или не согласились, все сделали свои выводы. Это обычно называется "диалог", а тут называют "оранжевой революцией".

Почему-то многие считают, что без путина и команды страна разрушится, потому что на политическом поле нет никого нового. Но ведь вроде бы принято, что власть меняется раз в четыре, ну раз в восемь лет, вместо одной команды приходит другая. Если эта худо-бедно справляется, то не значит же, что другая немедленно все сдаст госдепу. Если эту, проросшую корнями за двенадцать лет, вдруг удастся устранить всего-то парой митингов на пятьдесят тысяч человек, то что, ту нельзя будет? Из американского посольства выбежит десант в стопитсот морпехов и всех анально покарает? Ну и — в 99 году тоже никого на политическом поле не было, а потом вот назначили одного мужика, и он уже национальный лидер.
Плоха та страна, короче, которую могут развалить пять агентов госдепа в шапках-ушанках.

Басманное правосудие, взяточники и мигалки никак меня лично не касаются. Но я бы хотел, чтобы их было немного меньше. Выборы меня тоже касаются слабо, но я бы предпочел, чтобы они были более честными. То, что очень многие идут членами уиков и наблюдателями в марте, — следствие митингов (весьма вероятно, что и это работа госдепа, ну так спасибо ему за это). Я не очень хорошо в этом всем разбираюсь, но тоже читаю статьи и понимаю то, что могу понимать. Выросли зарплаты? Это хорошо. При этом триллион из бюджета разворовали? Это плохо. Тех, кто это сделал, надо судить, даже если остальные триллионы пошли на пенсии и детские дома.

Мне говорят, что болтология на митингах вредна, поскольку надо не болтать, а делать хорошее дело. Я считаю, что я никому не обязан настолько, чтобы они мне говорили, как надо. Сходил на митинг — ок, вы молодцы, что не пошли. У нас не война, всякий волен делать то, что ему по душе. За что же конкретно я митинговал? За то, наверное, чтобы никто не решал за меня, какой я делаю выбор. Никто не решает за меня? Хорошо, значит, я сходил просто на всякий случай. Мне очень нравится картинка государства, в котором люди ходят на митинги, и никто не считает это западлом. В котором в политической жизни можно участвовать и самой маленькой демократической единице — мне, Вове, — без того, чтобы я вступал в партию или там входил в члены уик с решающим голосом. Если мне говорят, что именно так все и есть прямо сейчас, то я позволю себе удивиться. Возможно, немного митингануть. Привет, я обычный человек, почему это я вдруг не могу себе это позволить?

Привет.

хорошая статья о том, почему есть смысл идти завтра на октябрьскую бить толчков шествовать.
Вообще позиция Давыдова самая разумная из всего, что я слышал, то есть, мне самая близкая, я мин.

Е. П. с горечью

Это было, было в Эдессе,
Приду в четыре, сказал Иуда,
Восемь, девять, десять...

Эпиграф

( Читать дальше... )

Вот чего я боюсь больше всего остального: случайно оттолкнуться слишком сильно и улететь в область невесомости, туда, где никому не принадлежишь. В сложной системе сдержек и противовесов, так сказать, самое дурное, что может сделать физическое и нравственное тело: это двигаться прямо и по инерции так, что на него не действуют никакие объекты. Мистик ньютон, который маскировал свои халдейские экзерсисы интегральным счислением, хорошо знал, что законы тяготения говорят не столько о яблоках и планетах, сколько о душах и божественных именах. Сила действия равна силе противодействия — это категорический императив христианской эпохи.

Не удивительно ли, что в период ослабления связей вдруг выяснилось, что на микроуровне, в атомах, тит называл их неделимыми, и это выглядело естественно, живут вредные электроны, которые неотделимы от добрых протонов (и катары из свальных могил потирают руки, немыми голосами славя темного бога, выдумавшего это), а внутри них обитают вонючие кварки, и это уже симулякры, на этом уровне нет смысла говорить о добре и свете, деконструкция атома разрешает только вскользь, с сарказмом, упоминать бытие и (символическую) смерть.

Общество созвучно природе и миру, чем дальше смотрит глаз, чем глубже пробираются ищущие клешни познания в кружевном бельишке божьего творения, тем нежнее и тем неуместнее говорить о простых вещах типа любви и свободы, потому что свобода оказывается результатом мирового заговора суперструн и жидомасонов, на их закрытых собраниях они договариваются и пилят так, что причащение таинству оказывается результатом воздействия допамина и лизергиновой кислоты.

Я имею в виду, что с моей точки зрения человека, никогда не испытывавшего ничего, кроме страдания (в буддийском смысле), кажется логичным, что любимые мною голубые глаза и рыжие локоны, например, просто ширма, за которой скрываются мириады молекул, собравшиеся для какой-то наверняка дурной и подлой цели, молекулами повелевают ангелы атомы, ниточки от атомов идут глубже, к кваркам, и эти тоже не сами по себе, а (тут википедия не говорит отчетливо) тоже результат взаимодействия каких-то сил в каких-то двадцати, что ли, шести измерениях. Разумно предположить, что именно эти силы знают что-то важное и делают настоящее дело, а я тут просто случайно и лично мое дело никого не интересует.

Мои друзья физики с воодушевлением рассказывают о теории всего, которая описывает, понятно, все, но меня немного беспокоит: если ты смотришь на суперструну, смотрит ли суперструна на тебя?

И если я убегу достаточно далеко от всего, что может меня сдержать, не окажусь ли я не только частицей (божьего замысла), но и волной (божьего гнева)? Чего еще я о чебе не знаю? Господи, не дай мне стать волной. В безвоздушном пространстве так легко потеряться маленькой несчастливой волне.

Привет

Да я ходил вместо кошки в ее кювету,
Лучше того - я нырял на дно канализационных колодцев.
Но так и не научил ни одну гимназистку минету,
Хотя стоило это сделать для поддержания имиджа
русскоязычного стихотворца.
К женщине с плетью я шёл, выполняя завет Заратустры,
Баба дала мне по морде и отобрала мою плеть.
И все, кто попало, в сети оскорбляют меня в лучших
чувствах,
И поделом, на хрена было лезть в эту вонючую сеть.
Философ Хайдеггер просёк, глубоко как я в этом мире
заброшен,
Слышны у меня между матерных строк протяжные вздохи и стоны.
Обидеть меня легко, да и понять не сложно,
Ведь я мудачок-с-ноготок, а отнюдь не бином Ньютона.
Парадонтоз, простатит, кожный зуд... и болит правый бок неотступно, зловеще.
Странноприимной больницы для бедных - дозревший клиент.
И ко всем, у кого хоть на капельку больше здоровья, денег и женщин,
Щемящий испытываю рессентимент.
И оттого, что такой я по жизни плачевный уёбок,
Что-то по типу Горлума из "Властелина колец",
Я так люблю смотреть, как рушатся небоскребы,
И дети бегут и кричат по английски: "Пиздец! Пиздец!"

Извините, я не умею писать фишинговый скрипт, поэтому оставьте, пожалуйста, свои логин и пароль в комментариях к этому посту, а сам пост опубликуйте, пожалуйста, у себя в журнале.

Когда-нибудь мы окажемся в дремотном тепле, облитые каким-то говном, кто коньяком, кто формалином. Кто-то закоснеет, кого-то заспиртуют. Кого-то, в конце концов, сотрут жернова истории, пятиклассник, выбегая из кабинета, захлопнет учебник с твоим портретом, и у тебя к тому времени будут усы из чернил, и какая-то иванова непременно окажется дура.

Так всегда бывает, когда ничего не ждешь: все время окружают вспышечки фотокамер, сладкая сдоба дней. Давно ли мы сами были большие и гораздо сильнее тех кто, извините, слабее, и непосредственно участвовали в процессе культурной экспансии через зубрежку и минные поля противоречий, продираясь, как через репей, к молочным рекам независимости с кисельными берегами свободы. Как и любая сказка, эта оказалась с невнятным концом, то есть жили они долго и счастливо, но в каких именно позах и в какой именно один прекрасный день умерли от эмфиземы, не сообщалось в этих рапортах.

Если говорить о любви, то тут должно волновать только одно: с кем именно похоронят в одной могиле. Понятно же, что на долю любой ячейки общества, от единицы до подпольной группы анархистов, выпадает своя доля непоняток и обид, и будь ты хоть мужик, хоть пес безродный, все равно кто-то да приласкает, и по морде пару раз за жизнь тоже огребешь. Все развивается приблизительно по одному сценарию, и не имеет значения, кто сколько раз кончал, важно только, с кем окончил. Вот лежите вы рядом, и вашу плоть пожирают одни и те же мучнистые белые черви. Только там, в узких желудках, и будет истинное единение и не будет никакого перечня болей, бед и тд.

На моем одутловатом лице написана скорбь поколений, на твоем вся красота мира. Когда (если) мы уляжемся в мерзлую землю на мягкие саваны, пережив и переварив годы обманов, трусости, недомолвок, радости там, обнимашек и признаний, даже если я так и не совершу ничего, достойного упоминания, я, наверное, все же не поленюсь в самом конце, когда ангел мой придет за нами, встать вот так вот симпатично и сказать: беги, я их задержу.

Привет.

Here dwell together still two men of note
Who never lived and so can never die:
How very near they seem, yet how remote
That age before the world went all awry.
But still the game's afoot for those with ears
Attuned to catch the distant view-halloo:
England is England yet, for all our fears--
Only those things the heart believes are true.

A yellow fog swirls past the window-pane
As night descends upon this fabled street:
A lonely hansom splashes through the rain,
The ghostly gas lamps fail at twenty feet.
Here, though the world explode, these two survive,
And it is always eighteen ninety-five.

V. Starret

Надо сказать, что я отношусь ко времени, как к врагу. Оно больше отнимает у меня, чем дает. Мою позицию относительно всего можно сформулировать как "за все живое против всего мертвого", и деривация этого мнения: за более живое против менее живого, то есть за вечное против временного. Я не то чтобы выиграл эту битву, скорее проиграл, но верю, что в вечности никогда не рано начать. То есть всегда начинаешь в один и тот же момент. Каждую секунду я сэйвлюсь в опасной точке, можно перезагрузиться и начать наново.

За этот год я позабывал большинство стихов, которые знал. И раньше не блистал, но тут что-то особенное, живу как дышу, в моем случае это значит, что я заикаюсь и мямлю, и не могу вдохнуть. Зачем, так сказать, дышать, коль говоришь с трудом. Вообще тяжело дышится, если основной твой принцип дышать. С другой стороны, если принимать все вещи как дыхание, то чего только не наскребешь по заскорузлым своим сусекам. Много жил одним днем, как правило это был позавчерашний день.

Что еще сказать? Никого я так не любил, как русский язык. Ради него мильон мелких предательств и недосказанностей. Я бегаю за ним, как толстяк за красоткой, а он вежливо говорит мне привет. Еще одни отношения, которые я не то что закончить правильно не сумел, даже начать толком не получилось.

Красотки вообще черт знает что. А я не знаю. Впрочем, ноющий голос неизвестного актера с последнего видео довольно ржачно передает тембр стиха. Не так ли и вся моя жизнь? Я могу сказать это почти про что угодно.

Закончим наше сегодняшнее выступление веселым музлом, чтобы показать, что радость не чужда моему унылому организму. Да, я испытываю отчаяние, но хочу бухать с вами и играть в карты. В конце концов, как сказал один педик про свою гомосексуальность, отчаяние — это всего лишь малая часть моей жизни. Оно сосредоточено в основном в живом журнале, потому что это подходящее место, а так вот, что я ощущаю прямо сейчас: я только вышел из больницы, надо срочно из чего-то сообразить подарков тысячам дружищ и родственников, и вся эта новогодняя свистопляска, и тд, и тому подобное.

Хорошо, что все закончилось, хорошо, что все только начинается.

Чмоке всем, мои любимые, будьте счастливы и тд.

Привет.

Ура, меня отправляют долечиваться дома, потому что больничку закрывают на праздники. Спасибо всем, кто навещал и сопереживал!

Случайно узнал, что мой любимый анекдот про три ниггерские ошибки пересказывает сцену из фильма Untouchables.

В область моего внимания попадают порою такие странные вещи, что сам себе удивляюсь. Все это переплетается во мне и перерабатывается, и я иногда, в особо одухотворенные периоды одиночества и любви, вижу все перетекающим одно в другое, всю вселенную от огромных звезд до больничных квиточков. Как будто огромные кольца нанизаны на пирамидку души. Поэтому сложно порою отличить истину от лжи, а живое от мертвого, субстанцию от акциденции, и тут я всегда выбираю не мысль, а язык, поскольку слова в достаточной мере изменяют пространство, как раз настолько, чтобы в нем жить, но не настолько, чтобы не переехать при случае. Не уверен, что другие люди тоже не шутят, когда говорят о политике, например, или о смерти, или о футболе, потому что все умозрительное умозрительно, и в шеоле, и в эдеме останется человек беспокоен и неоднозначен, путь его состоит из выпуклостей и отверстий мномерной чего-то там, и в конце все смоет огромная волна, прижмет к илистому песку и заставит и там найти немудреное свое счастье. Поэтому, как мне кажется, единственное, что важно в повседневности, это внутренняя убежденность, то, что называют стержень, или огонь, или долбоебизм, и тут уж, то есть, если убедишь себя, что бог есть и смерть неизбежна, то и молодец, но если скажешь, что бога нет и нужно есть детей, то ешь, главное, при встрече убейте друг друга, иначе все бессмысленно.

Мир проснулся и обнаружил себя заснеженным. И это те самые люди, которые удивляются неготовности снегоуборочных машин к зиме! Да сами-то вы, рисователи удавов, готовы ли к зиме? Не понимаю, почему все вокруг не живут еще в нищете и в веригах, многие заслужили. Если душа есть акт тела, то будет ли в сытом теле меньше и ленивее душа, а в здоровом активная и ищущая? Если дхаммы пустотны, то почему меня по ночам душит экзистанс, а днем нет, душит зависть? Как отшкрябать от копоти зеркало своего ума? Будет удивительно, если весь этот мусор, который в нем отражается, на самом деле не мусор, а недостаточная скорость воспроизведения, как в видеопроигрывателях тяжелые файлы играются с артефактами и искажениями, так и мы нагружаем свой процессор избыточной информацией и слышим только шум, видим только мельтешение, протоны сменяются квазарами, квазары пульсарами, пульсары хором мвд и оксаной пушкиной, вместо них как пузырики из кокаколы возникают на поверхности ума неустройка, навальный, либералы, давай поженимся, великая россия, окровавленная рука и брызги плоти, завтра рано вставать а я бухой мама почему я родился таким некрасивым я толстая меня никто не любит наши то мясным две банки закатали эй мужик есть курить, господи, господи, помилуй меня, господи.

Но там, за всем этим, я как личность, как индивид, как душа, как актор, как форма бытия — всего лишь зеркало, всего лишь влц-плеер на одиноком экране в ночи, я показываю, как очень быстро и очень красиво танцует Шива на голове огромного змея, в руке его яркий огонь.

Привет.

Так бывает: сидишь за столом и не помнишь бога. Черти что в голову приходит, бабы какие-то, собачьи упряжки, алкоголь, тесное смешение языка обыденного и поэзии бренного, короче, например, в карты играешь, или пишешь что-нибудь там за этим столом. И тут приходит алый король. Все замирает.

Следы от моего пребывания во времени похожи на липкие круги от чашек на столе, так же я отпечатываюсь в памяти человеческой. Насчет следов в пространстве все еще горше: я вчера весь день не мог найти душ в отделении, и есть ощущение, что некоторые важные части того, что меня окружает, просто падают куда-то в другое место, как будто чей-то толстый палец выдавливает кубик из башенки моей жизни. Так пропадают места, люди и надежды. Скоро, может быть, я и сам не замечу, как окажусь заперт в четырех измерениях невозможно маленькой бесконечности, похожей на пассажирский лифт в небоскребе: движение происходит, но сам ты стоишь на месте и решительно ничего не делаешь. Играет музыка, сменяются числа на циферблате, где-то там за бортом проносятся гигаметры, а ты в носу ковыряешь стоишь нервничаешь потеешь. Каббала этажей, сефиры божьего лифта делятся на ступени и пролеты того, что стоило бы пробежать, если бы не технический прогресс.

Во всем, что упрощает жизнь, есть метафизическая надмировая часть, такая заурядная магия, и я говорю даже не про микроволновку (спасибо, господи, за сестру нашу микроволновку!), не телевизионный пульт (спасибо, господи, за братьев наших инфракрасные лучи), и когдая смотрю на стеклобетон, я думаю о всемирном заговоре тех, кто выводит меня, как стадо, учит петь и танцевать, разрешает кушать холестерин, ласкать ноги пенопоулеританом, кто придумал частицам быть альфами, бетами и гимелами, и отделил нейроны от нейтронов. Вот же я — животное, я болею и пахну, я представляю себе голых женщин, а не всепрощение, я одинок и смирен смирением козлика в зоопарке, придушенный биением жизни. Да за что бы мне все это? Кто позволил мне произойти от обезьяны? Чем я заслужил?

Этот лабиринт сомнений не приводит ни к чему, кроме разве что бесплодности, потому что, вернемся к уже использованному ранее образу, я куда-то бегу от стенки к стенке, а лифт, то есть, едет, и это даже не физкультура, а стирание себя о плоскость земли, о вертикаль времени, и большие красивые глаза следят за мной. Приходит алый король.

Приходит алый король, скажем, бубей, скажем, такой расклад, что вот он приходит, и тут резко все на своих местах, и нервы эти, и потраченное время, и вот те буквы, которые я раньше написал, выше и вчера, позавчера и до того, все это устаканивается, выстраивается в пирамиду причин и их следствий, длинный путь через игольчатое ушко, через ловушки и минные поля цивилизации, омуты культуры, буераки благоденствия, затоны случайной нежности, и на вершине это пирамиды открывается дверь, звонок, да, звонок, открывается дверь, створки, то есть, разъезжаются в разные стороны, дверь, да, открывается, и выходит алый король, у него глазищи от недосыпа красные, у него рожа от переживаний красная, у него соус на белые брюки пролит, и это, что самое смешное, ты, и ты был всю жизнь, то есть, я, ладно, я. И все замирает.

Мне сегодня приснилось, что я несчастно влюблен и мне очень одиноко, о чем я и переживал всю ночь тут, пока вы там бухали и т.п. Поэтому так вот все сумбурно, потому что мне очень грустно, горше некуда, а я даже на митинг пойти не могу, чтобы там это самое, извините, пожалуйста.

Привет, ох.

В семь часов меня будит визгливая медсестра,
Это вообще-то неправда, но я много думаю о будущем в последнее время, о своем и вообще, и вот так примерно я буду отвечать своим внукам, когда они будут приезжать ко мне в хоспис на выходные. Типа, Вовчег, как сам, — спросят они у пожилого меня. В семь часов меня будит визгливая медсестра, — отвечу я им. Ну что тут, мол, еще скажешь. Мне сорок лет, например, или сколько там людям бывает в старости, и такие дела.

Или, вероятнее всего, я буду отвечать: кто вы такие и что вам от меня нужно?
Как всегда выяснится, что это бесы.

Вообще диавол проявляется в малом, он как эмфизема фиброзной ткани, как эвфемизм беспомощности, запах больницы в заиндевевшем от рака горле, жерло бойницы, в которое глядит одинокий глаз.

Раньше все было просто. Когда? Никогда раньше все было просто. Не по времени, а по развитию мысли и приложению усилия. Это как отжиматься: первые десять раз фигня, потом начинает становиться скучно. Так и с душой, ее потребности растут соразмерно возможностям, превышая и преодолевая их, и чем больше сил, тем больше пота и боли, тем больше усталости, чем зорче взор, тем дольше нужно приглядываться, чтобы разобраться в этих всех хитросплетениях. Разумнее приглядываться и уставать, чем прожить всю жизнь толстым и пятилетним с мышцами на веревочках, и тут мысль останавливается. Вроде бы все понятно, кроме того, что жизнь живая отличается от неживой в худшую сторону, то есть в сторону бессилия и неожиданностей. Рефлексирующий разум несчастнее успокоенного, так одушевленное тело мучительнее и страшнее переживает болезнь, чем неодушевленное, так на поминках вдова печальней покойника.

Причем тут вообще бесы, казалось бы? Мы и без них отлично справляемся с горем. Просто мне всю ночь не давала покоя такая картина: какой-то средневековый, положим, город, стена, мужик стреляет из лука в сарацин сквозь щель в этой стене, и у него нет времени поглядеть куда-то кроме этой щели, не на окровавленные лица, не на пену дней, а в другие места, на простые волшебные вещи, не знаю, вот он занят делом, напрягает все свое мужество и всю свою любовь, чтобы защищать эту стену, чтобы смотреть через эту щель, и не видит, например, рассвет, нет, это больно избито, не знаю, не рассвет, а вот вообще ничего, короче, не видит, совсем, короче, ничего.

Доброе утро.

Меня беспокоят острова, это какая-то пародия на материки, пароксизм довольства в отдельно взятой геологической плите. Беспокоят вот почему: единственные острова, на которых я был, это Соловецкие острова, а сейшелы, мальдивы, карибы, эээ, сандвичевы, галапагосские, бермудские и прочие острова остались покуда мной не посещены (как, например, и Восточные Острова Бессмертия, к которым император шихуанди отправил целую флотилию), и вот сегодня, когда ко мне в палату подселили еще двух мужиков (извините за медицинские подробности, но это моя жизнь, черт меня дери), меня начало это беспокоить. Почему, подумал я, отчего так вышло, что я не остров? Отчего я не окружен рифами, не иссажен пальмами, отчего температура моей лагуны не плюс тридцать шесть, почему в моей жизни так мало солнца, гамаков и газиллионов багамы мамы?

Ну я имею в виду, конечно, остров в нравственном смысле, чтобы всем нравиться, чтобы являться в мечтах бледным питерским девчонкам, но жить при этом в тепле и как бы на отдалении. Мне кажется, когда Ермак и прочие казаки отправлялись исследовать Сибирь, надо было им как-то намекнуть, что исследовать нужно Патайю и Суматру. А то теперь сидим жопой на нефти, вольфраме, никеле — и мы великая держава. А кого-нибудь волнует проблема двенадцатилетних трансвеститов? Как вообще можно считаться великой страной, если баррель нефти за сотку купить сожно, видите ли, а тайскую минетчицу на час нельзя?

Эта неприятная материковость, когда каждое плато другому равнина, даже горы хребтами растут, вот эта широта, чересполосица, протяжность, соборность даже некоторая, как оно тяжело и неприятно! Я прежде всего, опять же, про мышление. Люди мыслят категориями тектонических сдвигов, а сесть на мопед и поехать в бар — так это уже слишком мелкая задача.

Я хотел бы не то чтобы родиться на острове, но быть островом, или жить островом (кто-нибудь уже вспоминал сегодня Джона Донна?), чтобы газилионы багамы мамы были со мной, питерские бледные девчонки были со мной, моя маленькая человеческая душа была со мной, и все это делилось бы на две категории: туристов на две недели и бесправное местное население. Ну и я такой — остров. Ну и все остальные, я имею в виду — кто угодно — в отдалении.

Привет.

У меня вообще праздничное настроение, потому что я люблю такие вот скучные обыденные приключения, хотя то, что нельзя пить и курить немного раздражает (впрочем, прошел почти месяц моего полувынужденного воздержания, и я свыкся с этим), но зато есть много времени на попиздеть в жж, попереживать о своей неудавшейся жизни, прочее дерьмо.

Скоро новый год, а я не люблю этот праздник по двум причинам: 1. мне неловко получать подарки, 2. я не умею их выбирать. Дело, думаю, в том, что я не очень интересуюсь людьми, но каждый, короче, декабрь какой-то ад, я запаковываю всякое барахло в бумагу и думаю: они все будут считать меня мудаком. У меня даже есть небольшой склад подарков, которые я постеснялся дарить в последний момент. Историю моей стеснительности (типа, что я стесняюсь здороваться первым, а один раз восемь часов просидел перед дверью одного чиновника, потому что стеснялся войти) рассказывать стыдно, поэтому к праздникам.

Медики раза три за последнюю неделю футболили меня в разные стороны с разными диагнозами, поэтому я не удивлюсь, если уже завтра мне укажут на дверь, и я лишусь этого рая утренних градусников и анализов мочи, но если нет, то отмечание нового года в компании старушек и пукающего соседа вполне сойдет за подарок от деда мороза: две недели полного отсутствия в мире "могу" и "надо", плюс внезапная радость от а) колес; б) посещений. Я пока не представляю, о чем мне говорить с теми, кто зайдет, нельзя же, наверное, дать ссылку на этот пост и полчаса тупить в планшеты друг напротив друга (только что я описал идеальное свидание, после мы берем кофе с собой и идем в кинотеатр на ржачную комедию про негров, на передний ряд, где впервые поцелуемся, и этот поцелуй будет считаться произошедшим только в том случае, если сзади кто-нибудь скажет: молодые люди, вы сюда сосаться пришли? — противным свистящим шепотом), но там разберемся. У меня есть мандарины, и я не побоюсь ими воспользоваться.

Давненько мне так легко не дышалось.

О чем бы мне еще написать в жж? Давайте разговаривать, почему вы все меня игнорируете? Вы ненавидите меня за то, что я черный?

Та аккуратность в произнесении слов, которая не присуща мне, но присуща профессионалам (лучшие в этом плане Из читанного мною Аквинат и Плач Иеремии), заставляет по-другому оценивать жизнь и — шире — бытие, придает смысл вещам. Язык становится формой мысли в том смысле, в котором ваза есть форма фарфора, и сами эти слова, например, бытие становится уже не просто поебался-поспал-пошел на работу, а целым пластом существования, важным фактором при принятии решений. Вот жил ты, и не было у тебя никакого бытия, а тут раз — и ты уже в онтологической парадигме.

Если рассматривать эволюцию как движение утопающего из глубин к поверхности, то есть со дна питательного океана плоти через образование клетки, рыбы, динозавра, мамонта, обезъяны, поэта В к воздуху, то себя можно считать довеском к разуму, свойством души. И соединение с богом в этом случае будет единением всех дышащих против и даже в отместку всем задохнувшимся: тут уже не до тонкостей и разборок, в рай попадут не только мормоны, среди гурий будут белые, черные, азиатки, два гея и республиканец, согласно этикету толерантности, осирис взвесит твое сердце, гильгамеш прыгнет в колодец и вынет оттуда цветок бессмертия, ормузд ввалит шенкелей ариману (или наоборот) — все эти подробности ищущего сознания меркнут перед светом сознания нашедшего.

И это буду уже не я, потому что я проходимый этап, как кистеперая рыба, я пренадлежу времени, и это внутри времени мне бывает страшно и одиноко, внутри времени я уничтожаю тело преднизоном и алкоголем, спасаю его бегом и молитвой, а снаружи этого своего мирка я дышу, я вечен и был прежде и вопреки океану. Гесиод, кажется, уподоблял время реке, в которую ты упал, как Барбаросса в Армении, и уже собираешь головой все камни и коряги. Если так и есть, то есть, если мой язык мне не врет, и действительно существует выдуманное мной пространство вневременного воздуха в противовес временной воде, то вот, что я сделаю, когда я нащупаю дно: оттолкнусь что есть сил и буду кричать.

Я пока еще не придумал, что.

Привет.

М. Павелецкая, ул. Татарская 20, 1 терапия, палата 9 (левая), с 16 до 19 по будням, с 11 до 13 и с 16 до 19 по выходным, ближайшие две недели жду гостей, особенно юных красоток.
У нас есть елочка и старушки.

Я все-таки лег в больничку с пневмонией, подробности расскажу позже (если не разрешат вернуться домой). Всем привет.

Стишок у меня в черновиках года три лежал, наверноэ.

( Читать дальше... )

That is no country for old men. The young
In one another's arms, birds in the trees
- Those dying generations - at their song,
The salmon-falls, the mackerel-crowded seas,
Fish, flesh, or fowl, commend all summer long
Whatever is begotten, born, and dies.
Caught in that sensual music all neglect
Monuments of unageing intellect.

An aged man is but a paltry thing,
A tattered coat upon a stick, unless
Soul clap its hands and sing, and louder sing
For every tatter in its mortal dress,
Nor is there singing school but studying
Monuments of its own magnificence;
And therefore I have sailed the seas and come
To the holy city of Byzantium.

O sages standing in God's holy fire
As in the gold mosaic of a wall,
Come from the holy fire, perne in a gyre,
And be the singing-masters of my soul.
Consume my heart away; sick with desire
And fastened to a dying animal
It knows not what it is; and gather me
Into the artifice of eternity.

Once out of nature I shall never take
My bodily form from any natural thing,
But such a form as Grecian goldsmiths make
Of hammered gold and gold enamelling
To keep a drowsy Emperor awake;
Or set upon a golden bough to sing
To lords and ladies of Byzantium
Of what is past, or passing, or to come.

Снова, блядь, темно.

На языке теплится всякая нецензурщина, но это потому что мне всегда просто неприятно, а сейчас неприятно как-то особенно. Идешь такой по улице: ебать, снег! Или того хуже: ебать, гололед! Или вообще: пиздец, цветочки!
Середина декабря, а меня мачеха, значит, послала за цветами. И не за тюльпанами, не за хризантемами ебучими в палатку к армянам, а за подснежниками. Это называется: не жизнь, а сказка.

К определенному времени все сказки становятся про инициацию, через прохудившееся полотно мифа проглядывают ребра. Так в кинотеатре ты смотришь на лицо, но видишь ботокс, так в восторженных криках толпы слышится надоедливый шепоток госдепа, в конце концов ты, желчный, усталый, отживший свое, выяснишь, что все медиа-планы и пресс-релизы тайным языком, одобренным законом о печати, освященным еще иоганном розенкрейцом чуть ли не лично: через цифровую подпись и отпечаток губ на веб-камере, — говорили и лгали о том, что повелители мира собирают отряд божественных нищих.

Война с люцифером не будет такой, как мы ее себе представляем, Ормузд побьет Аримана не системой "град" и не ракетой тополь, он протрет врага человеческого насквозь, как протирал штаны на своем заду, он забудет его после уроков, как оставлял в детстве сменную обувь, он разделит его на дебет и кредит, разомкнет на исходный код, закомментирует его до смерти, вырежет из него опечатки небесным делитом и порежет на абзацы могучим энтером. Если всякая жизнь есть путешествие к смерти (и слава господу за сестру нашу смерть!), и это звучит так, как будто в этом нет ничего нового, но на самом деле вот как вступают в армию хороших парней на период последней битвы: через постоянные тренировки во лжи, правде, лени, упорстве, страхе, мужестве. Когда ты пьешь кока-колу с виски, ты готовишься выпить врага. Когда ты куришь шмаль, ты готовишься выкурить врага из его мрачного логова. В этом нет никакого добра, по ту сторону не будет никакого добра, только все, что есть под рукою, арматура, мечи, налоговые квитанции, любовь и педофильские наклонности, чтобы раздавить гадину, прижечь голову гидре, вырвать сердце.

Слышишь гул за окном твоим? Это армия света идет на последнюю битву. Всю свою жизнь, каждый шаг, не щадя животов и плеч. Все эти сказки о том, как становятся солдатами, переходя в вечность сразу из положения лежа.

После будет дискотека, на которой шива разрушит мир. Шиве можно, он физически привлекательнее нас всех.

Привет.

Предположим, матросы.

Предположим, матросы вышибают твою дверь и входят как новые хозяева жизни, топчут твое исподнее и воруют мелочь из банки в серванте. От них несет перегаром и несвежими идеями.

И тут ты ощущаешь в себе, внутри себя, пугающую тебя перемену: только что ты лежал, потный, под пуховым одеялом, обнимал плюшевого медведя, сосал палец, тебе снилась дженна джемисон в розовом пеньюаре и бескрайняя сибирь. С удивлением ты превращаешься в товарища и идешь выполнять пятилетку в четыре года. Это альтернативный этап взросления, когда разум угасает, а потенциал растет, увеличивается, увеличивается, и ты прыгаешь как маленький мальчик перед столом с блекджеком, чтобы куда-нито этот потенциал присунуть. Любовь и смерть отходят на второй план, на авансцене отсутствие уголовного кодекса.

Революция — это не тогда, когда происходит смена парадигмы или, на худой конец, государственного строя. Это когда бога нет, когда все можно, когда воруй-убивай, и ты уже не мальчик, на тебе пробу негде поставить, а ты хочешь еще-еще, оседлать вал безумия, это радость человека, разрядившего в окна четыре рожка автоматных патронов просто так, потому что у него было пять, и эти четыре никуда не пригодятся.

И он остается один, этот человек, ну вернее с толпой подельников, но там такие порядки у этих сук, что чуть что, чуть не к той мамзели нафанаберился, и все, уже ты враг народа и качаешься на осине. Поэтому один, но не против всех, а за. Дружелюбная парадигма смерти и разрушения предполагает, что все поодиночке, и все чуть-чуть за. И живут в революции, хозяйство заводят, высшее получают даже и образование, хорошо кушают, отчего в венах образуются холестериновые бляшки, на канделябрах стеариновые свечи, в портсигарах пахитоски черного табака, в животах у баб дети, в головах нехорошие мысли. И тут кто-то вышибает дверь, топчет сервизы, нюхает исподнее, ищет запрещенную литературу, растягивает на рее, свищет, натурально, всех наверх, и так же постоянно, блядь, только успокоился, уткнулся в мягкое-женское, опять надо становиться товарищем, че-то делать, заседать в революционном трибунале. И непонятно, кто в этом виноват, в том, что бардак всю жизнь, то ли ты сам, то ли господь бог, то ли фатум, то ли матросы. Предположим, матросы.

Я пока писал, забыл, че сказать-то хотел.

Привет.

Ручку расписывал

( Читать дальше... )

Мне кажется, такой же афродита в свое время выходила из вод: ошеломленная, вся в каком-то пенном говне, под ногами песок, в песке птичьи катышки и осколки бутылок.
И тут ее подловил хитрый ботичелли, а она ему: мужчина, как вы смеете, а он ей, мол, мискузи, мискузи — и был таков.
Когда на улицы москвы вступят шагающие танки и разломают двумя-тремя точными попаданиями манежный торговый центр и центральный телеграф, вы припомните эту историю.

То есть о том, разумеется, как простое зашуганное обтрескавшееся наше гражданское общество поднималось из своей собственной пенистой лужи, а потом в конце концов оказалось, что это рыжая баба с дебелыми ногами прикрывает причинные места за деньги в музее с десяти до семи.
Что-то я увлекся аналогиями.

Меня, как поэта брюсова, кстати, когда-то, завораживает медленное и ленивое движение народных масс, как завораживала бы, наверное, мощь динозавра. Оно такое огромное, сильное и живое, идет с транспарантами, и тот, кто возглавит этот ход, хотя бы усядется на спине зверя, окажется такой как бы маг, повелевающий волшебными существами, мириадом зомби или просто безличной яростью сокрушения, и я не могу придумать удовольствия большего, чем волшебство.

Конечно, когда думаешь о себе или вот об этих чуваках вокруг в куртках и шапочках, то становится немного стыдно и неловко, как будто вчера по пьяни выебал на корпоративе одну девушку, и вам было хорошо вместе, но вот ты пришел сегодня утром и заглядываешь всем симпатичным в глаза: не ее ли? Понятно, что общество наше разделилось, в целом, на тех, кто выебал бы красотку, и на тех, кто не выебал бы. Политика, спорт, рак груди — причина неважна, разделение глубже и значительнее, чем государственная стабильность. Государство-то бог с ним, проживем, если надо будет, и в разрушенных хибарах, если припрет, станем обгладывать кости собственных детей. И если вся эта скудоумная конспирология насчет госдеповских когтей вдруг окажется правдой, то точно так же объединятся чечены и хипстеры вокруг самого дорогого.

И вот эта искорка, то, что позволяет нам стоять спина к спине, если вдруг что, хоругвь мультичтоугодно релятивистского общества, штуковина, благодаря которой мы все чувствуем себя туда-сюда в каких-то общих рамках, контексте, что ли, вот эта штуковина куда-то пропала. Да мы бы с удовольствием бы объединились бы со всеми подряд, зажили бы счастливо, детей бы нарожали, хозяйство бы завели, только верните штуковину. Верните штуковину, гады!

И вот этот поиск штуковины, вокруг которой можно было бы сомкнуться, потому что она важнее всего, составляет, кмк, духовный смысл истории, времени и последних событий. Это как, знаете, ходишь, ходишь, стесняешься спросить, и даже сам не знаешь, зачем тебе нужно выяснить, она или не она, а нужно-то потому, что было хорошо, нет, правда, хорошо, без дураков, и ты очень надеешься, что если отыщешь, если узнаешь эту улыбку, то будет хорошо снова, только в этот раз уже на всю оставшуюся жизнь, и с этим хорошо можно будет исправить ошибки, наделать новых, исправить их, устроить себе правильную радостную жизнь.

А если не найдешь, то, может быть, и ничего, а может быть проживешь до конца дней в говне и луже пенистой блевоты, так и не подняв своего лица.

Привет.

Не могу понять две вещи:
1. Почему нас так слепит сияние царской власти? Вроде же демократия, блабла, а это означает, что мы все вместе выбираем себе не лидера, а менеджера, который будет управлять не принадлежащими ему активами. А то даже у протестных, в целом, либералов есть склонность ощать царя-батюшку или егозить перед старшим государем. Но он же не государь. Он же типа бухгалтера.
2. Неизжиты еще остатки советской ментальности. Например: почему плохо то, что сша дает бабосы на правозащитные организации? О боже мой, пентагонские ястребы хотят развалить великую державу! Ганвор хочет развалить великую державу и сочи-2014, а не пентагонские ястребы.
Или про митинги: неоднократно читал мнение, что не нужно ходить пиздеть на площадях, а нужно думать о близких, делать дела и проч. Я, как гражданин, могу ходить куда угодно, говорить вслух все, что мне позволяет моя совесть, собираться мирно и без оружия и т.п. Могу не ходить и не собираться, если мне это не нужно, если неохота. Я не стану хуже или лучше от посещения митинга (или непосещения). Я просто выскажу свое мнение так, чтобы его услышали.

Это нормально — когда люди разговаривают друг с другом.

Вдруг ты в Педжикенте в 2019 году.

Про это снято много фильмов, написано книг фантастического жанра, но там обычно как? Вот так: на дворе недалекое будущее, ты бывший морпех с кучей наград, сотрудник цру с высоким доступом и вдруг прилетают инопланетяне на тарелочках. Да тут всякому лоху ясно, что делать: бежать и отстреливаться. От квалификации твоей и зависит всего ничего: попал - не попал.
А представь, что ты в педжикенте в 2019. Только что прошли выборы, владимир "ботокс" путин пошел на четвертый срок, чемпионат мира наши всрали в 2018, нефть стоит три бакса за баррель, а ты в педжикенте, кругом озверевшие узбеки. А ты, например, менеджер, у тебя высшее менеджерское образование. Ну, по приколу, ты чемпион россии по истфеху, жмешь от груди сто восемьдесят. И тут ты смело, забыв про все кредиты, становишься просто белым наутюженным мясцом. Ты им хуяк в морду. А они раздирают тебя на части.

Не так ли и любовь наша — подкарауливает за каждым углом. Представь, что ты все время наготове, носишь бревна на плече, умешь даже сказать айлбибэк с австрийским акцентом. И тут педжикент. Ну ебана твоя мама. Ну ты же к этому готовился! А они окружают тебя со всех сторон, интеллигентные вроде бы люди, врачи, писатели, и разрывают тебя на части.

Господи! Дай мне выжить во всей этой смертной любви! Да что части, я и каждую крупинку себя готов был бы отдать за это пьянящее чувство единения: с собой и с тобой, о душа моя.

Нет, нет, только не снова конституционное большинство, скажу я, воскликну я! Ну сколько можно. Дай мне от этой любви крохотный кусочек, я умею радоваться и ему, мне бы только сказать это "девочка, я люблю вас", а дальше пусть день, пусть ночь, пусть вся моя жизнь станет посвящена этому взрыву, но чтобы только я потом не голосовал за самого неомерзительного, а выбирал самое лучшее.

Тебя, о душа моя, и простое вечное детство с тобою, а не это: номер триста тринадцать (почему нет?) — в очередь на расстрел, снять одежду и украшения.

В конечном счете, ну, вдруг так случится, то есть, да, так случается, это баланс между раем и концлагерем, и как объяснить странную эту правду кроме как: ну вот же я, люби меня, всё.

Привет.

Мы живем в разных мирах, я вспоминаю об этом каждый раз, как гляжу куда-нибудь: вперед, на наши ядерные двадцатые и инфернальные тридцатые, назад, на мои пятнадцать и твои двадцать один, в стороны на едро и кпрф, жуликов, воров, чадолюбцев (надеюсь, за это слово еще не банят), спортсменов, инвалидов, узкие проходы в дешевых парикмахерских, слякоть на полу в метро, бомжей, спящих в переходе на сухаревской и людей с форума города новоуральска, которые обсуждают те же вопросы, что и мы, но не так и не так, и не так.
Раньше я думал, что разумнее идти об общего к частному: что все мы нуждаемся в теплоте, боимся смерти, ходим под богом и под дамокловым мечом его несправедливости, а значит можно быть добрым ко всякой мрази, и ко мне тоже будут добры. Ну все эти, знаете, бредни о равенстве и братстве.

Я и сейчас так думаю, конечно, и это не фантазия и не самоуверенность укурка-лузера, просто мир добра и света, описанный у томаса, скажем, мора или у томаса же, например, кампанеллы, и то пространство, полное горячих латинских задниц (и тебя, о любовь моя!), которое я представлял себе, когда мне еще казалось райским место, где куча баб, не говорящих со мной на одном языке, собираются потрындеть, и даже узкая полоса холода, вежливой отчужденности и не вполне сбывающихся надежд от минус трех до плюс четырех, в которой я живу, — все это просто электричество, музыка струн, свойство материи, выраженное через идею и застывшее в ней (поскольку материя преходяща, а идея нет): как мир бизнеса отличен от мира безопасного секса, как мир заимодавца отличен от мира взаимовыручки, так (тут я теряюсь, но здесь должна быть какая-нибудь интересная аналогия из физики поля, желательно со всякими значками типа длинной s или греческой Е), так в тюрьму возвращаются в ней побывавшие люди, и голубки — в ковчег.

Из этого я вижу два вывода: 1. Нет общего закона, только надежда на категоричность императива (предположим, что категорический императив - это заклинание инсендио, которое прожигает стены насквозь, о, как бы я сгорел в этом нравственном огне!); 2. Всегда можно оправдать себя свойством пространства, как гравитацией неуклюжие люди оправдывают падение; представим этическую парадигму в виде матрицы: то место, где нео пиздит агентов смитов дорожным знаком, — этика и математика состоят примерно в таких отношениях; 3. Всегда бывает что-то еще, что забываешь учесть, что-то выходит за рамки твоего мира, крошечной капсулы тепла и красоты, как у многих, одиночества и недоверия у некоторых, это как идешь-идешь по улице: видишь красный шарик презеленый синий-синий и неожиданно понимаешь, что ты в реальности.

Я пишу это потому, милый друг, что меня постоянно беспокоит, кто этот человек. Кто этот человек, которым я стану через двадцать лет? Кто это человек, который тонул в проруби и кричал маша, я тебя люблю? Кто этот человек, который боялся спускаться по лесенке в бабушкином подъезде, потому что в тенях притаился человек с синими зубами? Кто этот человек, который написал первый абзац этого текста (и зачем он это сделал? — я не знаю, зачем)? Теперь я знаю: это был я, все тот же самый я, а это была ты, милая, во всех этих случаях, когда мы встречались так, что я не смел и слова тебе сказать, а остальные были остальные, и они тоже менялись, становились ниже и выше, толше и худее, добрее, сволочнее, любимее, зануднее, лето было летом, и оно не закончилось, элвис пресли умер, бадди холли умер, джон леннон умер, пинк флойд распался, моя бабушка умерла, в ее подъезде в тенях никто уже не прячется, да я и сам не был там лет десять, но все остается со мной, просто мир другой. Пространство, время и свобода воли (спасибо, господи, за нее) как на крючке тащат меня через все миры разом, чтобы я бился об лед головой где-нибудь в гонолулу году в 2069, чтобы я наконец бросил пить и женился в 2015, чтобы я побывал в мире счастья, в мире несчастья, в мире, где мне дадут по морде, в мире, где меня поцелует самая прекрасная женщина на свете (при данных условиях п-в континуума), в мире, где лето (я бывал там, там оно бесконечно), в мире тяжелой работы и беспринципных роботов, в мире повышенного давления и высокой гравитации, в мире, где лучшие люди моего поколения (при заданных условиях п-в континуума, конечно же, лучшие), в мире, где я не приходил в сознание, и никогда уже не приду, где элвис жив, бадди холли жив, я жив, все мы — живы, в мире томаса мора, брата его кампанеллы, их однофамильцев темы аквината и темы кемпийского, в мире, который покажется мне самым чудным (при условиях и тп) на свете,— они влекут меня в самое потрясающее путешествие, которое только можно представить себе.

Привет.